Распад имамата Шамиля власть и властитель в условиях кризиса.

   Даже в "блистательные" 1840-е годы, когда имамат поражал современников своей цельной структурой, высокой функциональностью и сильной единоличной властью Шамиля, внутри него зрели факторы распада. В 1850-е гг. их разрушительный потенциал проявился в полной мере. Главную внешнюю предпосылку для этого создала Россия, которая ценой тяжелейшего опыта нашла наконец эффективную военную стратегию на Кавказе. Отказавшись от беспорядочных карательных экспедиций, русское командование перешло к системе, предусматривавшей медленное, но планомерное "сдавливание" имамата со всех сторон. Под усилившимся натиском извне в государстве Шамиля получили ускорение деструктивные процессы, ранее сдерживавшиеся прочной политической диктатурой, боевыми успехами мюридов, относительно устойчивой социальной обстановкой.

   Нуждаясь в инструменте осуществления реформ, Шамиль по сути сформировал слой военной и чиновной "аристократии", стоявший над однородным и традиционным, как и прежде, горским обществом. Это, по выражению имама, "новое сословие" образовалось в основном из среды храбрых и способных воинов, принявших идеи суфизма клерикалов и маргинальных общественных элементов (Шамиль называл их "бездомовниками"). Этих людей объединили вокруг Шамиля разные мотивы, от самых высоких до самых низменных: глубокая набожность, страстное стремление к духовному воспитанию (точнее - перевоспитанию) народа, вера в имама и фанатическая преданность ему, любовь к военному ремеслу, жажда славы и достижения привилегированного социального статуса, беспредельная алчность, нужда, ненависть к России. Иногда идеальные и материальные побуждения уживались в одном человеке, иногда менялись местами.

   Поскольку "новое сословие" создавалось "сверху" и наспех, оно, в отличие от "старой" феодальной знати, не имело сословных традиций, особого престижа и опоры в обществе. Его опорой была личность Шамиля, и если народ все же повиновался этим людям, то - лишь как вооруженным слугам и проводникам указаний имама. Не для того ли, чтобы поднять авторитет "нового сословия", имам кооптировал в его состав наиболее ярких представителей потомственной дагестанской аристократии?

   Внутри этого слоя происходили естественные процессы, характерные для любого правящего класса. Однако в данном случае дело усугублялось тем, что это был еще и революционный, далеко не сытый класс, неожиданно дорвавшийся до власти. Его эволюция в такой ситуации постепенно принимала как бы черты контрреформ, символизировавших усугублявшееся несоответствие между задуманным и полученным результатом. Еще не успев сложиться, этот класс начал нравственно разлагаться. Можно сказать, он складывался, разлагаясь. Все чаще перспектива элементарной наживы вытесняла идеалы священной войны. Показная благочестивость становилась все более прозрачным прикрытием для стяжательской вакханалии. А иные со временем вообще перестали утруждать себя соблюдением хотя бы внешних приличий. Наибы, используя данную им власть, обогащались всеми возможными способами. Они присваивали средства (добыча, штрафы, конфискованное имущество и т.д.), которые по закону должны были идти в казну.¹ Не отставало от них и ближайшее окружение Шамиля. Его сын Гази-Магомет тайно пособничал беззаконию, получая за это свою долю.²

   Когда русские войска, начиная со второй половины 1840-х гг., стали окружать имамат постоянно сжимающимся кольцом блокады, экономическая база горского государства существенно оскудела. Шамиль потерял свою житницу - плоскостную Чечню, резко сократились источники военной добычи и увеличились потери среди мюридов. Голодное население разоренных русскими аулов превращалось в непосильное бремя для имамата, усиливая социальную напряженность.³ Вид тающего на глазах "общего пирога" окончательно разнуздал хищнические инстинкты правящей верхушки имамата. Она спешила прибрать к рукам то, что еще оставалось.

   Наибская среда разлагалась не только морально, но и политически. Некогда прочные узы, связывавшие ее с Шамилем, слабели по мере обогащения наибов и по мере забвения ими великих преобразовательных целей и "высоких истин" ислама. Нарастание военного давления России, расстройство государственного механизма, появление признаков анархии лишало новую знать уверенности в способности имама служить надежным гарантом ее благополучия, защитить ее от угрозы со стороны как озлобленной узденской массы, так и своих более сильных собратьев по правящему классу. Более того, зачастую подобная угроза исходила от самого Шамиля, жестко сдерживавшего зарвавшихся представителей даже самого верхнего слоя военно-чиновной аристократии имамата, когда они бывали замечены в вопиющих нарушениях шариатских законов и в преступлениях политического характера. Шамиль не останавливался перед такими мерами, как разжалование, ссылка, конфискация имущества.

   Ужесточение диктатуры имама, озабоченного сохранением дееспособности и управляемости военно-государственной машины, вызывало оппозиционные настроения в среде наибов. Конечно, они, как и Шамиль, нуждались в строгом общественном порядке, но не в таком, который ограничивал бы их необузданные аппетиты и произвол, а в таком, который обеспечил бы приумножение или хотя бы неприкосновенность их собственности. Впрочем, попадались и такие, кто умел приспособиться к анархии, используя ее в корыстных интересах. Оппозиционность новой знати проявлялась по-разному. В одних случаях это были робкие попытки объединиться вокруг "законного" наследника престола (Гази-Магомета), чтобы терпеливо ждать естественного прихода к власти менее крутого и более удобного правителя. В других случаях фронду образовывали крупные политические фигуры, которые осмеливались бросать открытый вызов Шамилю. В основе их агрессивного поведения лежали различные побудительные мотивы - стремление к захвату власти, сепаратистские настроения, идейные расхождения с имамом, личные обиды, амбиции, недоразумения, в конечном итоге происходившие от нежелания примириться с его превосходством.

   Участились критические выпады в адрес Шамиля и со стороны дагестанской клерикальной "интеллигенции" - алимов.⁴ Их претензии носили, пожалуй, самый "бескорыстный" характер и касались избранных им якобы ошибочных методов осуществления исламской реформации, приведших не к духовному усовершенствованию людей, а к насилию и нравственному упадку. Они упрекали имама за то, что он утверждал веру небогоугодными способами.⁵

   Объектом произвола "верхов", как всегда, являлись народные массы. За их счет богатела мюридистская знать. Их трудом поддерживался (правда, до определенного момента) необходимый для экономической безопасности имамата уровень производства. Они выполняли черную военную работу (ополчение) и несли наибольшие потери в сражениях. На их плечи ложилось тяжкое налоговое и рекрутское бремя. Им меньше всех доставалось от плодов побед и больше всех - от последствий поражений. От участившихся в 1850-е гг. ударов русской армии страдал прежде всего народ. Отступая, Шамиль сжигал аулы, уничтожал посевы, насильственно переселял горцев или бросал их на произвол судьбы, "как овец, рассыпавшихся в разные стороны".⁶ Вынужденный обороняться против растущих с каждым годом сил противника, имам старался придать войне тотальный характер. Едва успевая восполнить потери, он мобилизовывал десятки тысяч трудоспособных горцев, лишая мирную экономику рабочих рук. Это, однако, мало влияло на общую стратегическую обстановку, и, к тому же, приближало имамат к хозяйственно-демографической катастрофе.⁷ Простым узденям надоело попусту проливать свою кровь на войне, утратившей смысл и ранее имевшиеся в ней материальные и моральные стимулы. В обиход вошла пословица: "Лучше просидеть год в яме (тюрьме - В.Д.), чем пробыть месяц в походе".⁸

   Между обнаглевшими, богатеющими "верхами" и нищающими "низами" накапливалась взрывоопасная "разность потенциалов". В сознании общества новый шариатский порядок стал ассоциироваться с беспорядком и беззаконием. Чаша терпения людей наполнилась ненавистью и отчаянием. Эти чувства вылились в стихийные возмущения, грозившие принять широкие масштабы. Перспектива стать жертвой социальной стихии заставляла представителей военно-политической элиты имамата искать ту силу, которая была бы в состоянии защитить их во всех отношениях. Их взоры, естественно, устремились на Россию. Та благосклонно восприняла эту долгожданную переориентацию, чем лишь усилила ее. Поначалу они осторожно прощупывали почву, выясняя, что сулит переход на сторону России, и торгуясь об условиях перехода. Затем каждый для себя выбирал момент и повод для этого перехода, которые зависели от конкретной ситуации на местах - степени социального напряжения, военно-стратегической обстановки, личных взаимоотношений с Шамилем, выгод, предлагаемых Россией, и т.д. Некоторые приближенные имама склоняли и его к миру с русскими, уверяя, что за это "назначат Шамилю и его начальникам великие награды".⁹

   Прорусская ориентация складывалась и в "низах" общества. Политика России, становившаяся со временем более гибкой и прагматичной, давала простому узденству основание связывать именно с ней надежду на освобождение от притеснений знати и улучшение катастрофического материального положения. Многие из них надеялись на избавление от деспотического режима Шамиля, ужесточавшего карательные меры против общества перед лицом растущего сопротивления "снизу" и наступающего хаоса. Впрочем, довольно долго сохранялись и "царистские" иллюзии. Толпы ходатаев и жалобщиков шли к имаму "за правдой".¹⁰

   Таким образом, к России потянулись и "верхи" и "низы", что давало ей огромное преимущество над Шамилем, обеспечивало пространство для маневра. Она с готовностью поощряла прорусские настроения и тех и других. Высокопоставленным ренегатам, в зависимости от их ранга, гарантировались неприкосновенность собственности, дополнительное денежное довольствие, социальные привилегии, защита от "черни" и Шамиля. "Низам" же обеспечивались безопасные условия для существования и хозяйственной деятельности, сохранность результатов труда, ограничение произвола местных властей. Приобретенный в ходе Кавказской войны опыт отучил русское командование по крайней мере от одной вредной догмы - считать чуть ли не аксиомой своей политики на Кавказе союз с "туземной" знатью против "туземной" черни. Оказалось, что такой подход хорош лишь в теории и совершенно неоправдан на практике. Основанный на господствовавшей в России классовой идеологии, он механически проецировался на кавказскую действительность, где бытовали иные социальные отношения, религия, культура, ментальность. "Ухаживание" за местной знатью далеко не всегда приносило успех, как и не всегда были обоснованны предубеждения против простонародья. Ориентация "верхов" не обязательно была прорусской, а "низов" - антирусской. Все зависело от ситуации. Научившись понимать конкретику этих ситуаций, русские стали рационально ими управлять, без оглядки на священные принципы классовой солидарности. Когда ей то было на руку, Россия поддерживала "низы" против "верхов", но в целом она стремилась консолидировать антишамилевский фронт, для чего требовалось ослабить социальные антагонизмы, перевести их из сферы "классового" противостояния в русло единой борьбы с Шамилем и его неисправимыми приспешниками. Решая эту нелегкую задачу, осложнявшуюся подъемом междоусобной и межплеменной розни, Россия встала между враждующими социальными слоями как бы в качестве третейского судьи, заигрывая и с теми, и с другими. Россия безусловно желала разрушить имамат и уничтожить мюридизм, но она вовсе не хотела, чтобы на смену этим ненавистным ей явлениям пришли не менее опасные хаос и анархия. Тут требовалась не только грубая военная, но и тонкая политическая работа: поощряя мощные силы антишамилевской оппозиции, необходимо было удержать острейшую социальную ситуацию под контролем, чтобы не получить вместо Кавказской войны войну "крестьянскую".

   Уязвимость имамата перед лицом наступавшей России усугублялась тем, что Шамиль не смог решить проблему тесного политического объединения дагестанских "вольных" обществ и чеченских тайпов, ввиду отсутствия необходимого этнического единства. Формирование такого единства со всеми вытекающими социальными и духовными последствиями, в том числе в виде "национально-освободительной идеи", - естественный, длительный процесс, и искусственно "ужать" его до размеров жизни одного-двух поколений невозможно. Сплачивая горцев с помощью деспотической власти, религии, образа врага-гяура, материальных стимулов, Шамиль создавал не саму этническую целостность, а лишь перспективные условия для нее. Политически более или менее единое тело имамата всегда было этнически раздробленным и мозаичным.¹¹

* * *
   С этим нарастающим системным кризисом пришлось иметь дело Шамилю в 1850-е годы. Внутренние разрушительные факторы в имамате приобрели колоссальную потенцию. Деструктивными они являлись прежде всего по отношению к созданному Шамилем теократическому авторитарному государству, где с течением времени хозяином положения стала алчная и бесчинствующая новая знать, подрывавшая своим поведением доверие к власти имама. Главным образом против этого слоя был направлен гнев рядового узденства. Сыграл огромную роль и фактор неприятия шариатских правил жизни.¹² Они стихийно отторгались, с одной стороны, потому что противоречили многовековому общественному быту горцев, с другой, потому что проводники шариата дискредитировали новое мировоззрение насильственными методами его утверждения и собственными далекими от благочестивости поступками.¹³ В том, что историки часто именуют "классовой борьбой", отразился острый конфликт между традицией и реформой, типичная реакция несовместимости, ранее сдерживаемая уже упомянутыми выше обстоятельствами, а теперь получившая мощный импульс благодаря военным поражениям Шамиля и рациональной политике России. Поэтому в сущности деструктивные факторы работали не столько на разрушение как самоцель, сколько на реставрацию старого порядка.

   В обстановке прогрессирующего распада имамата Шамилю пришлось продемонстрировать все свое незаурядное искусство властвования, чтобы сдержать этот неумолимый процесс. В каком-то смысле сохранение государства требовало от имама большего политического таланта, чем его строительство. Наряду с военно-оборонительными задачами, решать которые становилось все труднее, он сталкивался с неимоверно сложными внутренними проблемами. Он понимал: для сохранения относительного единства общества перед лицом наступавшего врага нужны не одни лишь средства насилия. Шамиль хотел любыми путями снизить опасный уровень напряжения между правящим классом и народной массой, одновременно нейтрализовав оппозиционные настроения против себя, исходящие и от "верхов" и от "низов", настроения, порождавшие прорусскую ориентацию. Происходил раскол и внутри новой знати, что также неблагоприятно сказывалось на жизнеспособности имамата. Наибы доносили Шамилю друг на друга, желая отвлечь от себя его строгое внимание и ослабить позиции политического соперника. Найти компромат не составляло труда - его было более, чем достаточно.

   Государственный корабль имама с деморализованной командой шел против шквального, резко меняющего направление ветра и огромных волн, кренясь во все стороны, получая пробоину за пробоиной. Трудно было понять, как ему еще удается держаться на плаву, когда он уже давно должен покоиться на дне. Среди многих чудес, связанных с именем Шамиля и поражавших воображение современников и потомков, главным, наверное, было именно это. Пожалуй, еще никогда судьба не давала Шамилю возможность показать все, на что он способен в предельно экстремальной ситуации. Нежелание знать, что эта ситуация была в конечном счете обреченной, вера в Аллаха и собственные силы сообщили политической деятельности имама небывалое творческое вдохновение.

   Среди сгущающегося хаоса Шамиль мастерски лавировал между враждующими общественными классами, конфликтующими интересами и переменчивыми настроениями. Это не исключало применения террора против любого социального слоя. Хотя имам старался соблюдать меру в употреблении крайних средств, резервов такой возможности у него оставалось все меньше и меньше ввиду самой логики идущего процесса распада.

   Исключительное политическое чутье подсказывало Шамилю, что в условиях наступавшего кризиса нельзя открыто защищать интересы одной группы общества в ущерб другой. Там, где не удавалось смягчить "классовое" противостояние, он умело играл на нем. Никогда не читавший западноевропейских политико-философских трактатов, Шамиль сам пришел к мысли о том, что сохранить и даже укрепить единоличную власть можно, балансируя между сословиями, не давая ни одному из них взять власть над другим. Роль "честного" судьи и правителя, стоящего над обществом, равноудаленного от составляющих его элементов и сталкивающихся интересов - есть путь к абсолютизации власти. При этом Шамиль при необходимости умел создать у того или иного класса впечатление, будто он поддерживает именно его, этого класса, устремления.¹⁴ В тоже время имам, не колеблясь, сурово наказывал представителей своей чиновной элиты за различные злоупотребления - для примерного устрашения "верхов" и для вящего удовольствия "низов". Однако и против бунтарских поползновений простых горцев, желавших самочинно разобраться со своими притеснителями, он действовал очень жестко.

   Средством поддержания такого общественного равновесия, помимо, разумеется, самого авторитета Шамиля, служила муртазекская гвардия имама, оставшаяся верной ему до конца. Своей фанатичной преданностью она обеспечивала Шамилю достаточно высокую степень независимости от общественных классов и достаточно широкую свободу действий. Этот "опричный" корпус, собственно, и являлся самой прочной и надежной основой авторитарной диктатуры, позволявшей Шамилю меньше опасаться оппозиционеров и заговорщиков, меньше считаться с требованиями корпоративных групп. И все же он, особенно в условиях кризиса, считал неразумным пренебрегать правилами политической безопасности. К осторожности склонял его страх не за себя, а за судьбу своего уникального произведения - имамата, а также великой идеи социально-духовной реформации. Ради этого он отказывался от блестящих личных перспектив и тех беспрецедентных соблазнов, о которых потомственные дагестанские правители могли лишь грезить. Политику такой величины, как Шамиль, достаточно было лишь намекнуть России о готовности вступить с ней в переговоры на предмет обеспечения его материального благополучия, чтобы уже никогда не беспокоиться о судьбе всей своей многочисленной семьи. Подобная сделка вполне бы осчастливила менее притязательного и менее одержимого человека, чем Шамиль, который жил высокими страстями.

   Имам глубоко переживал тот факт, что наибы и административная элита имамата извратили задуманное им грандиозное дело построения идеального исламского государства, низвели его до уровня корпоративной организации, преследующей собственные корыстные интересы. С верой в возможность исправить ситуацию, очиститься от скверны Шамиль боролся против "безобразий", за порядок и благочестие. Он понимал: прежде чем требовать от простых горцев подчинения шариату, нужно заставить соблюдать его тех, кто поставлен "пастырями над народом". Между тем именно они становились главными вероотступниками. Показная набожность не могла скрыть их полное безбожие в обращении с людьми. Религиозная законопослушность общества была не очень выгодна наибам. Напротив, нарушения правил шариата грозили наказаниями, штрафами, конфискациями и т.д., что открывало широкие возможности для злоупотребления властью. Из судебно-нравственного кодекса шариат превратился в источник наживы.

   Видя все это, Шамиль ужесточил контроль за деятельностью местной администрации. Имам предупреждал наибов, муфтиев и кадиев, чтобы за свои грехи они не ждали пощады ни от него, ни от народа.¹⁵ Шамиль требовал от наибов оставаться строго в рамках своих полномочий и быть осторожными при расстановке кадров. Деятельность наибов и их приближенных имам проверял как негласно - через тайную полицию, так и официально - через специальных ревизоров. Зная, что последние зачастую попадают на содержание к проверяемым, он принял подстраховочные меры для контроля за контролерами¹⁶ Благодаря такой системе, а также бесчисленным челобитным от народа и доносам наибов друг на друга, Шамиль владел исчерпывающей информацией о происходящем и в "верхах" и в "низах". Но использовать ее в карательных целях имам не спешил. А когда использовал - делал это расчетливо и избирательно.
   В жертву негодующим массам он, как правило, приносил наибов среднего и мелкого калибра, чье смещение с должности приветствовалось народом, не вызывало особого протеста в военно-административных и клерикальных кругах, служа им тем не менее назидательным предупреждением. Бывало, Шамиль круто обходился и со своими любимыми наибами - разжаловал и отправлял их в ссылку в ауль Читль ("дагестанскую Сибирь").¹⁷ Он делал это тем решительнее, чем очевиднее для него становилось, насколько подкупают горцев подобные меры по отношению к бессовестным чиновникам. Стравливая таким образом избыточное давление в социальном "котле", Шамиль на время восстанавливал управляемость общества, не давая ему разувериться в справедливости вождя.

   Однако поступать так же с крупными авторитетами имамата он считал неблагоразумным. Когда в 1856 г. Шамиль получил неопровержимые доказательства о тайных связях Кибит-Магомы с русскими, у него появился законный предлог для физического устранения одного из самых амбициозных и влиятельных политических соперников. Но вместо того, чтобы воспользоваться случаем, имам вызвал Кибит-Магому к себе и сказал: "У меня есть ясные доказательства твоей измены. Народ знает про нее и требует твоей смерти. Но я, уважая твой ум, твою ученость и престарелые лета, а главное, хорошее управление краем, - не хочу исполнить волю народа, в благодарность за твои услуги ему. Вместо того, оставайся у меня в Дарго: я сам буду наблюдать за тобою; а впоследствии, когда народ успокоится, а ты заслужишь полное прощение, - я отправлю тебя на прежнее место".¹⁸ Рассчитывал ли Шамиль сделать Кибит-Магому своим моральным должником? Было ли это проявлением великодушия? Или имам хотел еще раз дать понять, кто подлинный хозяин положения в государстве? Возможно, эти мотивы играли какую-то роль, хотя и не основную. Богатый жизненный и "профессиональный" опыт выработал у Шамиля иммунитет к иллюзиям. Он сомневался, что в политике чувство благодарности, моральная щепетильность или удовлетворенное тщеславие могут быть постоянными величинами, которые способны работать длительно и эффективно. Хотя Шамиль не пренебрегал значением этих факторов (ибо они в той или иной степени присутствовали в сфере межличностных связей любого уровня), он больше полагался не на них, а на соображения политической целесообразности. Казнью Кибит-Магомы имам рисковал объединить против себя часть наибской верхушки, внести глубокий раскол в правящее сословие. А это не входило в его планы. Приходилось учитывать и то немаловажное обстоятельство, что Кибит-Магома пользовался популярностью в клерикальных кругах и среди своих земляков андаляльцев.
   В целом, Шамиль старался поддерживать температуру противоречий внутри господствующего класса на таком уровне, когда не происходит его консолидации против вождя, с одной стороны, и расщепления этого слоя с окончательной потерей его функциональной роли в обществе, с другой.

   Предметом повышенного внимания Шамиля являлись массовые настроения, к которым он был отменно чуток и на которые он реагировал быстро, умно и изобретательно. В конце концов именно масса с ее инстинктами и стихийными порывами составляла главный капитал имамата, его военно-экономический и демографический фундамент. Оптимальное удовлетворение интересов народа, воспитание его в духе шариата, удержание его от волнений и анархии - оставались неизменной заботой Шамиля. Решая эту проблему, он, по ситуации, использовал как материальные, так и моральные стимулы, чувствуя ту тонкую грань, где оправданные народные потребности переходили в необузданные аппетиты, где "идеальное" побуждение исчерпывало свои потенциальные возможности.

   Развитие кризиса имамата сдерживалось внушительной личностью Шамиля, чьи таланты публичного политика казались неисчерпаемыми. И чем хуже обстояли внешние и внутренние дела в его государстве, тем упорнее и блистательнее были попытки имама противостоять неизбежному. Его неповторимая способность гипнотизировать людей словом, взглядом, всем своим видом нисколько не ослабла. Более того: за многие годы он отшлифовал ее до совершенства. Внимающей Шамилю толпе подчас уже было не важно, что он говорил и даже как он говорил. Ему достаточно было просто появиться перед людьми, чтобы это подействовало лучше всяких слов и заставило их совершать то, чего они минуту назад, быть может, и не собирались делать. Шамиль в народном сознании стал легендой, мифом, героем, сомневаться в правоте и святости которого мало кому хотелось. Это приучило горцев воспринимать личность имама в иррациональных категориях: разум уступал чувствам, живой человек превращался в символ веры. Магическим свойством по-прежнему обладало не только произнесенное, но и запечатленное им на бумаге слово, которое разносилось по аулам специальными глашатаями. У написанного, в отличие от сказанного, была своя, знаковая магия, и Шамиль умело пользовался ею там, куда не мог явиться самолично.

   При непосредственном общении с массой он буквально на глазах менял ее настроение. Отчаяние превращалось в решимость, сомнение - в уверенность, апатия - в надежду. Имам умел играть на чувствительных струнах человеческой души. Это искусство с годами только оттачивалось. Он хорошо знал, что масса любит, когда ей льстят, и не упускал случая публично похвалить храбрость мюридов, при этом нисколько не лукавя. Знал он и то, что исходящая извне опасность сплачивает людей. Не абстрактная, а такая, которая реально грозит каждому, которую можно представить зримо и убедительно. Шамиль живописал грядущие ужасы жизни под русскими так, что ему нельзя было не поверить. Он предупреждал: месть России за ее жертвы и злоключения на Кавказе будет страшной; на головах горцев "начнут вертеть жернова мук и наказаний", их обезоружат, заберут в солдаты или сошлют в Сибирь, их жен, сестер и дочерей превратят в рабынь.¹⁹ Эти устрашения имели двойной эффект - парализовывали прорусские настроения и оставляли горцев с убеждением, что спасти их может только единение вокруг вождя и вера в Аллаха.

   Наблюдая растущую социально-имущественную поляризацию общества, облаченную в фарисейские формы нравственную деградацию "верхов" и глухой ропот "низов", Шамиль всячески старался не допустить, чтобы народ отождествлял его с разлагающейся правящей элитой или заподозрил его в симпатиях или антипатиях к людям по этническому признаку. Он считал себя вождем в самом высоком смысле этого слова - стоящим над общинами, племенами, сословиями, и даже над людьми одной веры. Подобно отцу большого семейства, пекущемуся о своих домочадцах, он чувствовал огромную личную ответственность за тех, кто жил в созданном им государстве. Не для того Шамиль строил свой имамат, чтобы продолжались распри, междоусобицы, пороки и безверие. Патернализм полугосударственного-полупатриархального образца стал органичной частью его политической философии, одним из главных инструментов поддержания стабильности и управляемости общества. Чем больше усугублялось неравенство между "домочадцами" имама, тем чаще он говорил о своей решимости не допустить его.²⁰

   Шамиль видел, что от военных неудач и ухудшающегося экономического положения имамата страдает прежде всего непривилегированная, но очень значительная часть его армии - ополчение, оторванное от домашнего хозяйства и фактически находящееся на "государственном" содержании. В это время армейская верхушка без зазрения совести обогащалась, теряя всякое чувство меры. Возникала реальная угроза раскола войска и "гражданской войны", чего имам хотел избежать во что бы то ни стало. Он щедро раздавал ополченцам казенное зерно и другие средства вспомоществования по принципу: "Кто беднее, тому больше".²¹ Ему приходилось отказываться от крупных стратегических операций ради промысловых рейдов для обеспечения прокорма армии. Шамиль торжественно объявлял об отказе от своей, совсем немалой, доли добычи в пользу рядовых воинов.²² Имам опасался упреков в заботе лишь о собственных интересах, проявляя подчас излишнюю щепетильность.²³

   В поисках новых средств обуздания кризиса имамата Шамиль решил дополнить свою систему социального балансирования еще одним элементом, рассчитанным на поддержание "классового" равновесия и общей стабильности. С некоторых пор у чиновной знати появились подозрения, что имам собирается освободить принадлежавших ей рабов и образовать из них новую, надежную опору власти. Трудно сказать, готов ли он был всерьез употребить эту революционную меру или же просто запугивал свою аристократию. Во всяком случае предупреждение, похоже, подействовало. К Шамилю явилась делегация влиятельных людей и попросила его отказаться от этого шага. И хотя они грозились принять российское подданство, если их просьбу не уважат, все же делалось это не от самоуверенности, а из страха испытать на себе действие страшного социального оружия. Главного Шамиль добился: в их угрозе перейти на сторону России было не столько реальной готовности осуществить ее, сколько обещания подчиняться имаму во всем - лишь бы он не прибегал к "запрещенному" приему.²⁴ Задумав (или сделав вид, что задумал) обратиться за поддержкой к самым "низам" общества, Шамиль - сознательно или интуитивно - играл по классическим правилам Истории. Апелляция к маргиналам в кризисные моменты всегда была сильным доводом авторитарного властителя.

   Шамиль держал под особым наблюдением информационное пространство имамата, где происходила своеобразная война самых разных слухов - не всегда в пользу имама. Вытеснить одни другими - в этом видел он важную пропагандистскую задачу, и в большинстве случаев с ней справлялся. Зная о силе воздействия слухов на психологию масс, имам пользовался этим оружием широко и эффективно.²⁵

   Определенные надежды на укрепление внутренней обстановки в имамате связывал Шамиль с гибкой ориентацией своей внешней политики. Озадаченный накатывающимися как снежный ком проблемами (истощение материальных, людских и моральных ресурсов, усиление социально-политической неустойчивости и недовольства "низов" и "верхов", убывающие перспективы выстоять против российской военной машины, методично наращивающей свою мощь) Шамиль не исключал возможности превратить Россию из врага в союзника. Версия о том, что фанатичная непримиримость к русским гяурам являлась краеугольным камнем его политики, не выдерживает критики в свете многих данных. Неизменность подходов к изменяющимся обстоятельствам - признак ограниченности правителя, коей Шамиль был абсолютно чужд. Постоянство он сохранял в служении своему идеалу - созданию сильного исламского государства всеобщего порядка и благоденствия. Но ради этого он готов был виртуозно менять все: социальную, военную, пропагандистскую стратегию, союзников, врагов... В том числе и внешнюю ориентацию. Здесь, ввиду геополитической ситуации, выбор был невелик. Идеологически более близкая суннитская Турция и менее близкий шиитский Иран находились, с географической точки зрения, весьма далеко от имамата и по ряду других соображений не могли служить той реальной внешней силой, на которую Шамиль мог бы опереться. Оставалась "соседка" Россия, враждебная по вере и агрессивная по намерениям. Союзник, на первый взгляд, совершенно неподходящий. Однако ведь находили же с ней общий язык владетели дагестанских и восточно-кавказских ханств на выгодных для них условиях? Почему бы не попробовать себя на этом поприще и имаму, в принципе, такому же самостоятельному правителю, хотя и с бульшими амбициями?

   Как известно, в 1830-е гг. Шамиль вел вполне дружественную переписку с русскими генералами на предмет разграничения сфер влияния в Дагестане. В результате чего возникло нечто вроде неофициальной договоренности на сей счет, которая в целом соблюдалась, пока это было выгодно обеим сторонам. Затем, когда обстановка резко изменилась в пользу Шамиля, он, понятно, отказался от такого типа отношений с Россией. Но в конце 1840-х гг., с усилением внутренних неурядиц в имамате, Шамиль в доверительных беседах с Даниель-султаном - крупным "специалистом" по русским делам - все чаще поднимал вопрос о заключении мира и переходе под протекторат России при условии сохранения его власти в имамате и передачи ее по наследству.²⁶ Имам ожидал от России официального подтверждения его фактического статуса суверенного владыки.²⁷ Такое признание со стороны Петербурга многое давало и мало к чему обязывало. Протежируемый Россией лидер обеспечивался военной, финансовой и моральной поддержкой. Он получал солидные субсидии, подарки, чины, награды, военную помощь против соперников. И все это - лишь за внешнее соблюдение лояльности к России. Но если какому-нибудь хану Мехтулинскому ежегодного содержания, периодических осязаемых знаков внимания Петербурга и генеральских погон было вполне достаточно для утоления мелкого тщеславия, то для Шамиля вся эта мишура интереса не представляла. Конечно, в 1840-1850-е гг. в нем осталось не слишком много от того революционера-идеалиста, который осваивал теорию суфизма под руководством своих духовных наставников и практику газавата - вместе с Кази-муллой. Тогда религиозный романтизм, мессианские мечты и жажда преобразования мира заслоняли все, что являлось или казалось бренным и незначительным. Теперь необъятные государственные заботы, политические и личные соображения уже не позволяли ему свысока смотреть на материальные проблемы. Шамилю нужно было думать об источниках пополнения казны, число которых неуклонно сокращалось; о содержании войска, все чаще роптавшего из-за недостатка продовольствия; о поддержании определенного уровня обеспеченности военно-административной верхушки, быстро привыкшей к высоким стандартам качества жизни; наконец - о собственном семействе и большом "дворцовом" хозяйстве (включая многочисленную челядь, охранников и т.д.), внешний вид которого должен был символизировать величие и незыблемость власти. Шамиль проявлял рачительность в расходах, давшую основание некоторым современникам заподозрить его в скупости. Если они правы, то эта скупость отражала не слабость стяжательского характера, а профессиональное качество казначея, ответственного за разумное распределение скромного государственного бюджета.

   Однако, несмотря на вынужденные уступки Шамиля грубым житейским вопросам, он не позволял России купить себя тем, чем она покупала других. Россия потребовалась ему не как источник личного обогащения, а как политическая и моральная опора в условиях развивающегося внутреннего кризиса. Он видел в ней средство избавиться от тяжкого военного давления извне, укрепить за счет этого положение внутри имамата, поднять собственный престиж властителя, говорящего на равных с российским императором. Шамиль действительно стремился к миру с Россией, но понимал его как добрососедские отношения с иностранным государством без ущемления его, имама, прав самостоятельного правителя, не говоря уже о военной капитуляции. Чем более осложнялись дела в имамате, тем активнее Шамиль прощупывал почву в вопросе о заключении соглашения.²⁸ Разумеется, он понимал, что Россия прочно овладела стратегической инициативой, и теперь вести с ней переговоры будет нелегко. Возможно, имам, выстраивая модели компромиссов, стал подумывать о необходимости пойти дальше того предела уступок, который раньше он полагал окончательным.

   Трудно сказать определенно, какой именно договор с Шамилем устроил бы Петербург в начале 1850-х гг., когда русская армия, понеся столько людских потерь и материального урона, испытав унижения и упустив многие годы, наконец вышла "на правильный путь". Судя по источникам, в российских правящих кругах не было единства взглядов на проблему завершения Кавказской войны. Одни предлагали довести дело до конца силовым путем, коль скоро явно обозначилась перспектива полной победы. Другие больше беспокоились о том, что делать потом с этой победой. По их мнению, в решении сложнейшей задачи послевоенного обустройства Дагестана и Чечни Шамиля можно использовать в качестве ключевой фигуры.²⁹

   Историки обычно полагают, что перед Петербургом стояла дилемма: военный или мирный путь включения Дагестана и Чечни в состав России, и выбор был сделан в пользу первого. При этом оба варианта представляются как бы в чистом, бескомпромиссном виде, как совершенно несовместимые и совершенно противоположные друг другу. В действительности история Кавказской войны во все ее периоды знала самые яркие и неожиданные примеры сочетания силовых, политических и дипломатических методов борьбы с обеих сторон. В поисках однозначного термина ("присоединение" или "покорение"), наиболее подходящего для определения типа взаимоотношений между Россией и Кавказом, из сферы внимания исследователей выпал очень важный момент. Ни "присоединители", ни "покорители" как-то не заметили, что Кавказская война - это не сплошная цепь сражений, растянувшаяся на многие десятилетия. Это - еще и сложная история жизни людей разных племен и культур на протяженном и весьма условном стыке между русским и кавказским миром. Это - история Границы, наполненная самыми разнообразными проявлениями человеческих отношений. С течением времени Граница постепенно стиралась благодаря миграционному движению, смешению населения, торгово-экономическим процессам, формированию городов, установлению территориально-административного единообразия и т.д.³⁰

   Не собираясь ослаблять военное давление на имамат, русское правительство в принципе никогда не возражало против заключения соглашения с Шамилем. Другое дело - на каких условиях. Россия готова была к переговорам и в начале 1850-х гг., но из дипломатических и психологических соображений оставляла инициативу за имамом, ибо время работало против него. Между тем Шамиль тоже не спешил с явными предложениями мира, боясь уронить свое достоинство и понимая, что, делая шаг навстречу первым, он как бы признает Россию диктующей стороной. Решился бы на него Шамиль или нет, но в 1853 г. началась Крымская война, кардинально изменившая общую ситуацию. По крайней мере у имама были все основания думать так. Перспектива и в самом деле открывалась заманчивая: в вооруженную борьбу против России вступили на стороне Турции две крупнейшие европейские державы (Англия и Франция) при самом благоприятном для них раскладе сил и потенциальных стратегических возможностей. И хотя Шамиль был не слишком искушен в высокой международной политике, он владел достаточной информацией, чтобы адекватно осознавать происходящее. У него появилась надежда, что столь могущественная коалиция сможет победить Россию и тогда он поправит дела в имамате с помощью другого внешнего союзника - Турции.³¹ Впрочем, на помощь, как таковую, Шамиль, возможно, и не рассчитывал. Его вполне устроил бы такой исход Крымской войны, который обессилил бы Россию и заставил бы ее уйти с Кавказа. Как бы там ни было, многие политики на месте Шамиля стали бы действовать быстро и энергично. Однако ум и интуиция удерживали его от поспешных решений, несмотря на самые обнадеживающие слухи о неудачах русской армии.³² Шамиль явно не торопился использовать момент. Более того, в 1853-1856 гг. он проявил едва ли не минимальную военную активность за всю историю Кавказской войны. Одна из двух его вылазок в восточную Грузию (1854 г.) выглядела как простой грабительский набег и не похоже, чтобы она была частью какого-то стратегического плана союзников в Малой Азии. Относительно другой вылазки (1853 г.) секретарь Шамиля утверждал, что ее целью являлось соединение с турецкими войсками в Закавказье, о чем имама просило османское командование в Карсе.³³ В пользу этой версии вроде бы говорит и письмо Шамиля султану Абдул-Меджиду (не позже марта 1853 г.), где содержится сообщение о "гибельном положении" имамата и просьба о помощи.³⁴ Существуют и другие аргументы, склоняющие к предположению о намерении имама если не соединиться с турками в Закавказье, то во всяком случае поддержать их диверсионными операциями, отвлекающими русскую армию. Но доказывает ли все это, что Шамиль сделал бесповоротный внешнеполитический выбор и готов был идти на тесный союз с Османской империей? Весьма сомнительно. По свидетельству приближенных, Шамиль не хотел официально принимать турецкий протекторат, ибо тогда он, по исламским законам, лишался титула имама и переходил в подданство к главе правоверных - султану.³⁵ Такая перспектива противоречила главной цели его политической жизни. Преподнести имамат - свое любимое творение - в подарок падишаху никоим образом не входило в его планы. Шамиль мог посылать султану почтительные, даже заискивающие письма, при этом на деле решительно отказываясь превращать себя в инструмент осуществления его замыслов на Кавказе. Конечно, в глазах горцев, считавших Османскую империю едва ли не первой державой мира, сам факт установления с ней отношений "на высшем уровне" значил немало. Это поднимало престиж Шамиля, особенно там, где он пошатнулся. Но имама не удовлетворял лишь моральный фактор. Он ждал осязаемых для себя результатов сотрудничества с турками - прежде всего в виде военной победы над Россией и устранения русского присутствия на Кавказе. Однако не следует думать, будто ему не терпелось поменять русское господство на османское, которое ущемляло бы его суверенную, самодержавную власть. Наблюдая за поведением Шамиля в годы Крымской войны, трудно отделаться от ощущения, что имам скорее имитировал бурную военную активность - на случай, если союзникам удастся победить Россию, и тогда он тоже сможет претендовать на свою долю от "пирога победителей". Как видно из посланий Шамиля в Карс, ему хотелось, чтобы в Турции "не думали, что мы (горцы - В.Д.) ничего не делаем, - мы тоже действуем".³⁶

   По всей видимости, позиция Шамиля была ближе к выжидательной. Он внимательно следил за тем, на чью сторону склонится чаша весов в Крымской войне. Сокрушительные поражения турок в Закавказье (1853, 1854 гг.) заставили усомниться в их способности одолеть Россию.³⁷ Сомнения усилились, когда Шамиль с удивлением узнал о положении дел под Севастополем. Он прокомментировал ситуацию так: "Стыдно им (Англии, Франции, Турции - В.Д.)! В восемь месяцев три царя не могут взять одну крепость!"³⁸

   Сыграли роль и другие обстоятельства. Истый мусульманин, Шамиль не прощал нарушений религиозных канонов никому, даже падишаху. Имам не верил в его благочестивость и в богоугодность установленных им в своей стране порядков.³⁹ Во время Крымской войны Порта сделала достаточно, чтобы Шамиль утвердился в своем скептическом отношении к ней. С началом турецкой закавказской кампании он ясно дал понять, что хочет получить официальное приглашение к союзу и точные сведения о стратегических планах турок.⁴⁰ Но вразумительного ответа так и не последовало, отчасти потому, что турки сами толком не знали, как им действовать на малоазиатском театре войны. Как суверенного владыку с огромными заслугами перед исламом, Шамиля глубоко задел тот факт, что султан лишь однажды (6 октября 1853 г.) обратился к нему лично.⁴¹ Во всех остальных случаях с имамом вели переписку второстепенные фигуры - представители османского военного командования в Малой Азии и на Черноморском побережье Кавказа. Они требовали, чтобы Шамиль признал себя вассалом султана, и постоянно делали ему бестактные замечания по поводу несвоевременности или ошибочного направления его действий.⁴² А когда в довершение всего имаму прислали турецкие генеральские эполеты, приравняв его тем самым к многочисленному семейству профессиональных слуг султана, то он пришел в такое негодование, что поклялся не иметь никаких дел с турками.⁴³

   Вместе с тем, во время Крымской войны, против всяких ожиданий, заметно смягчились отношения Шамиля с Россией. И это при том, что русские силы в Дагестане и Чечне были значительно сокращены ввиду переброски их в Крым и Закавказье. Вместо того, чтобы воспользоваться этим, он обменивался учтивыми посланиями с русскими властями, чего не бывало с 1837 года. Имам дал согласие на установление торговых связей с Россией, хотя и в ограниченном объеме, и сам охотно пользовался услугами русских купцов.⁴⁴ Сближению с Россией способствовали и переговоры по поводу возвращения Джемалэддина, а затем и сама процедура обмена его на грузинских княгинь-заложниц.⁴⁵

   Таким образом, внешняя политика Шамиля в годы Крымской войны была неоднозначной. Протурецкое направление в ней и неудачные попытки оказать поддержку туркам в Закавказье сочетались со стремлением достижения выгодного мира с Россией или, по крайней мере, к сохранению реальных шансов на это. Как можно предположить, для Шамиля основным условием примирения с противником являлось признание последним его власти над горцами.⁴⁶ Но в конечном итоге все зависело от исхода Крымской войны, в ожидании которого имам балансировал между двумя внешними силами. Такая тактика целиком определялась центральной задачей его внутренней политики - сохранение имамата в его авторитарно-теократической форме и в максимально возможных территориальных границах.

   Если допустить, что Шамиль действительно надеялся на успех союзников в Закавказье, то в 1856 г. ему пришлось сильно разочароваться. Проиграв войну в целом, Россия, благодаря своим победам на кавказском театре, не только сохранила, но и укрепила военно-политические позиции в этом регионе. Взятие Карса произвело на народы Кавказа куда более сильное впечатление, чем падение "какого-то" Севастополя. О первом на Востоке знали многие, о втором - едва слыхали. Значение этого факта с прискорбием отмечали западные недруги России. Они констатировали, что Кавказ теперь полностью отдан в ее руки и уже ничто не сможет остановить окончательного покорения Дагестана и Чечни и продвижения русских войск дальше, в Среднюю Азию.⁴⁷ Узнав об условиях Парижского договора (1856 г.), понял это и Шамиль. Вероятно, осознал он и тот факт, что в ожидании исхода Крымской войны и в надежде на победу союзников был упущен благоприятный момент для заключения с Россией более выгодного для имама мирного договора, чем тот, на который он мог рассчитывать теперь, если, конечно, Петербург вообще согласится говорить о мире.

   Вместе со сведениями о примирении Абдул-Меджида с Россией имам получил как бы законный и утешительный для собственного самолюбия повод последовать его примеру: почему для Шамиля должно быть зазорным то, что позволительно султану? По некоторым данным, имам как будто заявил приближенным о своей готовности воспользоваться этим поводом.⁴⁸ Тем не менее он пока не решался прямо обратиться к Петербургу. Источник колебаний оставался прежним: Шамиль не был уверен, что ему предложат приемлемые условия и позволят сохранить лицо. После окончания Кавказской войны имам признавался, что давно бы заключил мир с Россией, если бы не опасался ссылки в Сибирь.⁴⁹ Впрочем, есть свидетельство и о том, что Шамиль допускал почетный для себя вариант соглашения - официальное признание его "ханом дагестанским" в обмен на прекращение войны. При таком развитии событий имама, по его собственным словам, беспокоила отрицательная реакция народа на столь резкую перемену политического и идеологического курса: от проповеди ненависти к гяурам и газавата - к миру и дружбе с неверными.⁵⁰ Не отрицая важной роли последнего обстоятельства, мы все же склоняемся к мысли, что проблема сохранения власти в прежнем виде волновала Шамиля больше, чем общественное мнение, которым он всегда умел управлять в своих интересах.

   Понять мучительные колебания имама нетрудно. После Крымской войны, когда наместником Кавказа стал А.И. Барятинский, усиливший до беспрецедентного уровня военный натиск на горцев, у Шамиля появились веские причины считать, что теперь Россия, находясь в полушаге от победы, пойдет на мир только при условии его полной и безоговорочной капитуляции.⁵¹ Однако утверждать это наверняка (имея в виду период с 1856 по 1858 гг.) нельзя, поскольку имам так и не решился предложить русским переговоры.

   Нельзя упрекнуть Шамиля и в бездействии. Чтобы спасти еще хоть что-нибудь, он предпринимал отчаянные, не лишенные некоего изыска, дипломатические усилия на другом направлении: он ищет помощи на Западе. В феврале 1857 г. имам направил французскому послу в Константинополе письмо, где сообщалось: "Улемы, равно как и почетные лица страны, просили меня обратиться к (западноевропейским - В.Д.) державам с ходатайством, чтобы во имя человечности (здесь и далее подчеркнуто мною - В.Д.) они положили конец этим беспримерным в истории жестокостям, чтобы во имя справедливости они освободили нас от этой тирании." "... У нас нет ни оружия, ни всего необходимого для продолжения войны против неприятеля, столь превосходящего нас численностью и снабжением и ведущего войну такими варварскими способами."⁵² Трудно представить, что это писал человек, никогда не покидавший пределов тесного патриархально-родового мира. Совершенно неожиданно открывшееся в восточном правителе умение говорить на западном политическом языке просто поразительно. Авторитарный вождь, по существу, апеллирует к демократическим и гуманистическим идеалам европейцев, улавливая каким-то сверхчувством их пробуждающийся интерес и их понимание таких категорий, как "свобода", "справедливость", "права национальностей", получивших широкое хождение в западной прессе, публицистике, дипломатических документах. И так же спекулирует на них, как политики-демагоги Запада. Подобно тому же Наполеону III, Шамиль прекрасно освоил и логику двойного стандарта применительно к политическим целям - собственным и чужим. Французский император, как известно, провозгласил "принцип национальностей" (то есть национального самоопределения народов), но поддерживал его только там, где ему было выгодно. В частности, освободительное движение в Алжире он подавил самым беспощадным образом, не считая нужным оправдываться перед кем-либо за то, что как бы само собой разумелось. На словах Наполеон III признавал значение социального прогресса и демократических ценностей, а на деле установил во Франции диктатуру. Здесь есть мало чему удивляться: таковы неписанные правила политики любого государства. Удивительнее другое - ловкость, с которой овладел ими строитель имамата. Шамиль призывает Запад освободить горцев от русской "тирании", по его выражению, - "во имя человечности", на самом деле - во имя сохранения собственной деспотической системы. Он обвиняет Россию в "беспримерных в истории жестокостях" и в "варварских способах" ведения войны, оставляя право на это лишь за собой.
   Наряду с поразительными озарениями в письме Шамиля много наивного. Фактически он взывает к состраданию тех, для кого Кавказ был разменной монетой в большой дипломатической игре. Не имея, по недостатку информации, глубокого представления о приоритетах и тонкостях международных отношений в Европе, имам, вероятно, переоценивал единство союзников в годы Крымской войны и их готовность бросить все силы на отторжение Кавказа от России. Когда Шамиль просит помощи ради торжества "свободы" и "человечности", он фактически рассчитывает на альтруизм западных правительств, полагая, что они действительно могут воевать с Россией и поддерживать ее врагов ради высоких гуманистических идеалов, а не ради собственной выгоды, реальной и осязаемой. Демагогические лозунги войны он принимал за ее подлинные цели.

   Не получив от Запада даже формального ответа на свои призыв�